dersay (dersay) wrote,
dersay
dersay

Category:

Есть повод кое-кому напомнить мой старый рассказик "Какашкина живопись"

Не каждому художнику удается выставить свои произведения в приличном зале, а не в подвале сельского клуба или коридоре поликлиники. А художник Владимир Степанович Кашкин выставил целых восемь работ на одной из самых престижных столичных выставок. Два букета сирени, три заката, да три натюрморта с дарами природы. Что тут сказать? Такой высоты он никогда не достигал и даже во сне не думал, что когда-нибудь с ним может произойти столь немыслимый полет. А все, потому что его унылую, тягучую, провинциальную творческую жизнь встряхнула встреча с давним однокурсником по художественному училищу, который после закончил еще пару институтов и сейчас был высоким чиновником от Культуры.

Чиновник растрогался встречей, пригласил Владимира Степановича в ресторан и там, окончательно очеловечившись от воспоминаний молодости и коньяка, горячо шептал в ухо Кашкину: «Эх, Вовка! Давай я тебе выставку в Москве устрою! Да что там выставка! Несколько статей в прессе, несколько сюжетов на центральных каналах и ты – звезда! Потом премию тебе организуем! Мастерскую новую выделим! А там и «заслуженного» получишь!»

Не прошло и полгода, как чиновник, к чести его, исполнил свои обещания. На открытие выставки Кашкин пригласил всех своих завистников и ожидал триумфального наслаждения и славы.

Приехал и тот чиновник, выступил, пожелал творческих успехов, особенно выделил одного провинциального живописца, который де сохранил старые реалистичные традиции и чистый взгляд на мир, чего так не хватает столичному искусству. Потом выступали еще какие-то искусствоведы, академики, бородатые мэтры и знаменитости. Прессы было столько, что от камер и вспышек рябило в глазах. Владимира Степановича все поздравляли, желали, записывали телефоны, давали свои визитки…

Ну и как водится, все закончилось сумбурным и шумным банкетом, во время которого у Кашкина в голове окончательно смешались все события и лица с водкой и счастьем.

Утром его разбудил звонок того чиновника: «Ну что, Вован, доволен? Включай телевизор, сейчас в новостях о тебе материал будет! И купи такие-то газеты».

Владимир Степанович заметался в поисках пульта по комнате родственника, где он остановился. Но, не найдя, опустился на колени перед телевизором и стал вручную искать нужную передачу. И вскоре увидел сам себя! Увидел букет сирени и два натюрморта! Потом стал искать звук, пока настроил, репортаж закончился. Какая досада! Но ничего, будут повторять! Сегодня во всех новостных выпусках будут повторять!

Кашкин быстро умылся, жадно глотнул из-под крана воды и без завтрака побежал покупать свежие газеты. И вот он уже сидит на скамейке в скверике, не спеша, оттягивая удовольствие, открыл банку пива, сделал несколько неторопливых глотков, смачно крякнул и начал листать прессу. Вот и материал о выставке. Вот фотографии выступающих на открытии, вот публика, вот художники, а вот и он! На фоне своих работ! И подпись «Свежая и чистая живопись художника из N-ска Какашкина и сам автор»…

Как Какашкин! Какой Какашкин! Вот же дура журналистка! Засужу суку! Засужу газету!

Владимир Степанович открыл другую, но там тоже Какашкин! И во всех остальных Владимир Степанович Какашкин!

Он отбросил пиво и побежал домой. Включил телевизор, как раз было время следующего выпуска новостей. После политики и экономики – новости культуры, репортаж с выставки, мучительные минуты болтовни чиновника и других выступающих, глупая трескотня журналистки и вот камера наезжает на его сирень и натюрморт с лукошком и рябиной, и произносит страшные слова: «Художник из N-ска Какашкин!»…

Не помня себя, Владимир Степанович ворвался в выставочный зал, чуть не убил свернутыми в дубинку газетами вставшую на его пути билетершу, подбежал к своим работам и прочитал на фирменной бирочке «Букет сирени. В.С. Какашкин. Холст, масло». Подбежал к другой картине – «Закат над рекой. В.С. Какашкин. Холст, масло». На третьей «Яблоки и груши с астрами. В.С. Какашкин. Холст, масло». И так везде! Катастрофа!

За спиной раздался голос администратора:
– Господин Какашкин, что вы себе позволяете?
– Я не Какашкин! – взревел Владимир Степанович. – Я Кашкин!
– Но позвольте, как же Кашкин, если по всем документам вы Какашкин?
– По каким документам?! Что вы несете?!
– Да вот, посмотрите пресс-релиз, вот каталог, вот и в газетах все пишут…
– Вы издеваетесь? Да я! Да я вам всем! Да я вам такого Какашкина покажу!
– Да мы уже видим…
– Нет, вы еще не видите! Но увидите! Вы запомните меня!

Разъяренный Владимир Степанович, чуть не вышибив двери выставочного зала, выскочил вон и в отчаянии, не разбирая пути, побежал, глотая ярость и слезы. Как же так? – стучало в его голове. – Что же это происходит, а! Какой Какашкин, а? Какой Какашкин!!!

Где-то через час ярость выпила все его силы и он сник на лавочке возле какого-то дома. Где он был, в каком районе, он не знал. Просто тупо сидел и бормотал: «Какой Какашкин, а? Я же Кашкин…»

К вечеру он пришел в себя. Спросил у прохожих, где метро, приехал к родственнику и все ему рассказал. Родственник был мужик тертый, Москву освоил, поэтому сразу посоветовал: «Чего ты паришься? Нужно было сразу твоему другу из Министерства звонить».

И действительно, почему эта мысль не пришла в голову Владимиру Степановичу? Но сейчас уже поздно беспокоить столь высокого человека. Решили позвонить завтра. А сегодня нужно успокоиться, выпить и поспать. Так и поступили.

Утром Владимир Степанович позвонил в Министерство, представился, но секретарша ответила, что тот чиновник уехал в командировку и будет только через две недели. И прибавила, что насчет вас, господин Кашкин, он сделал все необходимые распоряжения.

Какие распоряжения? Может, он велел наказать всех редакторов и журналистов за такое неслыханное оскорбление художника? Может, он приказал выбросить из окна администратора выставочного зала? А визгливую билетершу заковать в цепи и отправить на рудники? Ведь должна же быть справедливость к нему, к уничтоженному художнику?

Кашкин лежал на диване и представлял, как его завистники ржут, читая газеты и смотря телевизор. Как председатель местной секции живописи в Союзе художников, который, узнав, что Владимир Степанович хочет выставляться в Москве, уничижительно ухмыльнулся: «Кашкин, ну куда ты лезешь?», как он теперь кашляет от смеха и сипит «Какашкин!»…

Он так живо представлял все эти сцены, что стонал от досады, сжимая кулаки, а иногда у него даже вслух вырывались какие-то ругательства и междометия. А ближе к вечеру стало еще хуже, потому что позвонила жена. Она сказала, что телефон разрывается от звонков знакомых художников. Все хотят с тобой поговорить.

Владимир Степанович крикнул ей что-то грубое, обозвал дурой, бросил трубку и затрясся в рыданиях. Он не знал – как ему теперь жить. И стоит ли жить вообще? Как вернуться в свой город? Нет, это невозможно уже никогда…

Суицид все-таки он решил отложить до приезда товарища из Министерства. И через две недели позвонил опять. На этот раз чиновник был на месте, узнав суть проблемы, в тот же миг послал за Владимиром Степановичем машину и вот он уже в огромном шикарном кабинете.
– Да, брат, вот так история… Я выяснил – там какая-то пигалица опечатку сделала, два раза КА набила. С этого все и началось…
– Ну а мне-то чего теперь делать?
– Будем думать… Жаль, что я уехал на две недели. Много времени прошло. Тут ведь еще кое-какие нюансы в деле имеются.
– Какие еще?
– Да я тебя к ордену представил. Как раз через неделю Президент будет вручать в честь Праздника. И мастерскую тебе уже выделили самую лучшую в вашем городе. И квартиру. И звание «заслуженный художник» получишь. И государственную премию. Только все документы на Какашкина…
– Ну и что же теперь делать-то, а? – сглотнул Владимир Степанович.
– А делать нечего. С таким делами не шутят. Единственный вариант – поменять тебе паспорт.
– Да ты что! – возмутился художник – Как же я буду жить с такой фамилией? Да меня же засмеют!
– Не засмеют. Будешь заслуженным, в отличной мастерской, при ордене. Все на цырлах перед тобой плясать будут. Вот увидишь.
– Нет, не нужно мне такое счастье!
– Не торопись, подумай. Сейчас ты приедешь домой нищим и смешным. А если мы тебе поменяем фамилию, ты приедешь великим.
– Да, но фамилия-то какая!
– Не фамилия красит человека, а человек фамилию. В общем, так: я сейчас еду на совещание, а ты подумай и завтра созвонимся. Но учти, что если ты откажешься, у меня будут большие неприятности.

На том и расстались.

Владимир Степанович не долго думал. Слишком велика была разница между двумя вариантами. Или полное уничтожение личности и художника, или взлет, высокое положение и почет. И он на следующий день обреченно позвонил чиновнику:
– Я согласен стать Какашкиным…

Паспорт поменяли быстро, Президент пожал руку, поблагодарил за огромный вклад в Отечественную культуру и прицепил орден. Жена позвонила и сказала, что вне очереди получила ордер на новую квартиру. На вокзале в родном городе его встречала делегация с цветами, состоящая из чиновников мэрии, руководства Союза художников в полном составе и нескольких камер местных каналов телевидения.

С тех пор жизнь Какашкина потекла как по маслу. Выставки, вернисажи, поездки заграницу, даже собственную школу живописи завел, а мэрия выделила под нее отличный особняк в центре города, на крыше которого неоновыми буквами сияло «ШКОЛА ИСКУССТВ КАКАШКИНА». А искусствоведы открыли, что он является законодателем нового прогрессивно-консервативного стиля, который так и назвали «Какашкина живопись».
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments