dersay (dersay) wrote,
dersay
dersay

Categories:

Хождение по мукам моего рода в изложении моей тети Пелагеи

Это ее письмо Василию Ивановичу Белову, которое он опубликовал в своей книге "РАЗДУМЬЯ О ДНЕ СЕГОДНЯШНЕМ"

«Говорят, вы пишете книгу о раскулаченных крестьянах. Два года тому назад хотелось вам написать, но все никак не могла осмелиться. И вот все-таки решила.

Мы из оренбургских казаков. Жили до ссылки в с. Нижние Караси (Челябинской области). Семья состояла из двенадцати человек. Глава семьи — дед, Тырданов Семен Федорович, бабушка Фекла Леонтьевна, их сыновья — Владимир с женой и детьми, Константин (это мой отец, а мать — Антонина), дочери деда — Августа, Анна. Жили все вместе, в одном доме, исправно и дружно. Любили труд, работали от зари до зари. С хозяйством управлялись своей семьей. Наемных работников у нас не было. Раз в год нанимался один человек во время уборочной (была работа, где требовалось обязательно восемь человек). В хозяйстве было десять коров, животных-подростков—десять. Овец в табун пускали — сорок. Лошадей держали мало, рабочих — три, две-три — выездных. Птицы был полон двор, счета не знали: гуси, утки, куры, индюшки. Имели весь необходимый сельхозинвентарь. Был и трактор («Фордзон») на три семьи: Тырдановы, Вязьмины, Ступниковы. Земля трех семей была объединена. Урожай делили пудовками по паю. Сеяли лен, ткали льняную ткань, выжимали льняное масло, конопляное. Конопляное масло лучше, чем подсолнечное. Коровье, конопляное, льняное масло стояло бочками. На базаре было изобилие, и все дешево, товара много, а денег мало. На Урале земли было достаточно, если не лодырь, бери, трудись.

19 января 1930 года, утром, как обычно, управились с хозяйством, подоили коров. Отец уехал в поле за сеном. Только что-то жутковато было на душе, скот вел себя беспокойно, овцы ревели, коровы мычали. Что-то предчувствовали, а что? Ведь многих молодых казаков уже расстреляли, были среди них и наши родственники. Вскоре пришла беда в лице конвоя и комитета бедноты. Объявили: собирайтесь в ссылку! Когда отец приехал с сеном, уже все описал . Набежали «трудяги», они тащили все, что могли унести. С собой нам ничего не разрешили взять, только что на себя надеть. Женщины надевали по нескольку юбок. Перед самым отъездом всех обыскали. Расплетали косы, искали золото, а золота мы и в глаза не видали. В этот день высылали несколько семей. Вместе с нами ехали в ссылку и дед Мельников Дмитрий Степанович (по линии матери), бабушка Мария Ивановна, сын Федор Дмитриевич, жена Любовь Васильевна, дети Аня и Оля. Когда везли по селу, встретилась группа комсомольцев. Они стаскивали с женщин юбки, сняли с шестилетнего Ванюшки валенки, закидывали камнями, метили все больше в детей. Но многие прощались по-людски, по-христиански. Довезли нас до Щершней, подержали на морозе, поморозили, потом повезли обратно. Обрадовались мы, думали, вернут домой, а привезли в с. Полетаево. Посадили в теплушки, в которых скот возили, и привезли в Тюмень, от Тюмени до Тобольска везли на санях. В Тобольске прозимовали, жили подаянием. Местные жители относились доброжелательно. Весной на баржах привезли в Берёзово, потом отправили ниже на 70 км, в Устрём, высадили в лес. Вокруг не было ни души. Вырыли десять землянок на две семьи. Затем строили контору, лабаз для обработки рыбы. После этого стали строить бараки. Молодых мужчин отправили на рыбалку, стариков и женщин на раскорчевку и драть мох. Детей в садик. В садике кормили плохо, много детей умерло и много было больных рахитом. Родителей мы не видели до зимы. Отец на рыбалке, мать на раскорчевке, и дедушки тоже там же корчевали.

На раскорчевку привезли, было еще очень холодно. Снег не растаял. Поставили балаганы из веток и посредине железная печка. Спали на земле, подстилали солому. Люди простывали, опухали от голода. Больных от работы не освобождали, умирали прямо на работе. Хоронили там же, в том, в чем работал, без гробов. Умер дед Мельников Дмитрий Степанович на раскорчевке. Хоронить никого из родственников не пустили, хотя моя мать и была там же, то есть его дочь. Дедушку Мельникова до ссылки по ложным доносам арестовывали четырнадцать раз, а причина та, что его выбирал народ на съезды в Оренбург. Последний раз освободили по ходатайству братьев Кашириных, которых дед спасал от преследования белых как красных комиссаров в своем доме более года.

Умерла Мельникова Любовь Васильевна в Березовом. Везти труп домой взрослых не отпустили. Привезли ее дети — Оля десяти и Ванюшка двенадцати лет. 70 километров на лодке, да до берега нести километра четыре. Правда, когда люди узнали, что они несут труп, помогли им до берега донести.

Кто работал на раскорчевке, в живых мало кто остался. Раскорчевали территорию, посеяли пшеницу, а пшеница даже не взошла: земля-то была мерзлая. Картошка, может быть, и выросла бы, да садить не разрешалось. Так на раскорчеванном месте ничего и не садили и не строили.

Маму с раскорчевки привезли больную и опухшую от голода. Спас ее от голодной смерти один из начальников, Серяк Ф., выписал дополнительно муки восемь килограммов. (Норма была — шестнадцать килограммов рыбы, иждивенцам — восемь, больше ничего не давали.) Вообще он неплохо относился к переселенцам, только потом его арестовали.

На рыбалке с голоду, конечно, не пухли, но там издевались так же, как и на раскорчевке. Норму привозили с большим опозданием, деньги выдавали когда как. Иногда и бесплатно месяц проработают. Установлена была норма рыбы: половина язя на день. Варили в общем котле, за этим следили очень строго. Белую рыбу (нельму, муксун, стерлядь, пыжьян, сырок), даже ту, нестандартную, которую выбрасывали из невода в воду, есть не разрешали. Однажды все «следилыцики» уехали, и рыбаки сварили уху из нестандартного сырка, а те вдруг внезапно вернулись и застали рыбаков за второй трапезой. Всех арестовали и дали по десять лет. Они из астраханцев, фамилии мама не помнит. Пишу с ее слов, ей исполнилось восемьдесят четыре года 4 ноября, в день Казанской Богородицы. В очередной раз почти месяц не привозили муку. Когда привезли, спросили: «Что ели?» Ответил Быстров: «По одному язю». Его тут же арестовали, увезли, и никто не знает о его дальнейшей судьбе. Отца арестовывали два раза, но отпускали. Из последнего ареста освободили зимой, из Сургута до Березова шел пешком — это пятьсот километров.

Особенно злобствовал комендант Бодров. С людьми поступал, как ему заблагорассудится. Излюбленное его изречение было: «Вылетай на работу!» Перевертывал квашёнки с тестом (а тесто-то — пятьдесят процентов травы). Это его распоряжение было — загонять в баню с конвоем всех вместе, мужчин и женщин. Был случай, весной. Гнали в баню человек двадцать, через Обь. Лед был рыхлый, пока переходили, женщина провалилась в полынью, погибла.. Как всегда, загнали в баню всех вместе, мужчин и женщин. После бани погнали обратно, было темно. Один из конвойных сказал: «Что на ночь-то гнать, завтра можно, днем. Его здесь же арестовали, фамилия его Быков. Воспользовавшись заминкой, все разбежались и попрятались. Утром собрались, снова погнали. За ночь образовались забереги, все прощались с жизнью. Встали на колени и молились. Обошлось благополучно. Только зашли на берег — и лед пошел... Снова все встали на колени и молились, славя Господа Бога за спасение.

Власти его (Бодрова) пришел конец неожиданно для всех. Приехал уполномолченный из Березова, собрали всех людей в клубе: «Ну, давайте, говорите, может, кто вас обижал?» Никто ничего не говорит, все молчат, боятся. «Не бойтесь, мы этого человека завтра же снимем». Никто ничего не сказал, только все навзрыд плакали. Я это очень хорошо помню, очень. Это был душераздирающий общий плач. Его действительно сняли. Поставили комендантом Багулина, он был хороший человек, относился к людям хорошо. Стали садить картошку, кто мог, купил корову, немножко оклемались. Но он недолго был у нас, его арестовали как врага народа.

В это время мы жили с матерью одни, отец завербовался на Север. Это было так. Весной приходил караван, очень много барж, груженных товарами и людьми. Все это тащил маленький пароходик «Микоян». Редко доходил до пункта назначения в полном составе, по дороге в Обской губе разбивало штормом. У этого пароходика был маленький катер, звали его «разведчик». Это караван останавливался у населенных пунктов и вербовал в Заполярье: Пуй-ко, Новый порт, Таз. Катерок-«разведчик» заходил на рыболовецкие пески к рыбакам. Так отец и еще два брата Володины рискнули, но это считалось побегом, их искали. Мы тоже не знали, где отец. Потом узнали, что сбежал вниз, — это можно и разрешили выехать и нам. Так в 1935 году мы попали в п. Пуйко Ямало-Ненецкого округа, ниже Салехарда на двести километров.

Жизнь и там была не малина, но голодная смерть не угрожала. Пуйко на очень маленьком острове, всегда в воде. Ходили по деревянным тротуарам, весной тротуары заливала вода и по поселку ездили на лодках. А если наводнение, то и в квартирах была вода. Мы, детвора, плавали по комнате в корыте. И в такой год — в год большого наводнения — лед шел прямо по поселку. И были случаи, что сносило дома. В таких случаях устанавливали постоянное дежурство на вышке. О движении льда сообщали гудком сирены, днем или ночью выходили все с баграми. Так отстаивали дома от разрушения.

1940 год. Отца отправили в Тобольск вести катер на капитальный ремонт (он работал мотористом). На обратном пути весной, по дороге, купил корову. Сено косили далеко, возили на лодке и на плашкоуте. Когда стайку затопляло водой, корову заводили в дом, то есть в квартиру (шестнадцать квадратных метров на семью из восьми человек).

1953 год. Нас освободили и дали разрешение на выезд. В этот год выезжало несколько семей. Проводы были запоминающимися. Провожало все население. Не обошлось и без слез. Все плакали, мужчины и женщины, и кто уезжал, и тот, кто оставался еще на зимовку. Капитан на пароходе дал прощальный гудок, и уже люди на берегу скрылись из виду, а пароход все гудел и гудел...

Не все вернулись на родину. Многие остались в Сургуте, Ханты-Мансийске, а мы приехали домой. Вся жизнь на родине началась с нуля. Купили домик, похожий скорее всего на землянку, потом сколотили небольшой свой, и затем, когда стали работать четыре человека в семье, купили хороший дом, двухэтажный, в городе Миассе, благоустроенный, из восьми комнат. Верх занимала сестра со своей семьей, а мы внизу. Но жить пришлось недолго в этом доме. После смерти отца все разъехались кто куда и дом продали. По возможности учились, в основном заочно или в вечернем институте или техникуме, или ограничились школьным средним образованием. Спившихся и алкоголиков в семье нет. Сейчас трое на пенсии. И в душе теплится желание работать на земле. Так хочется выращивать что-то, чем я и занимаюсь на своих двух с половиной сотках. Но с этими сотками начинается новая история, весьма плачевная...

Вот такова судьба двух казацких семей. До освобождения в живых остался только один мой отец — Константин. Дед и бабушка Тырдановы умерли с голоду в Устрёме в 1932 году. Дед Мельников умер на раскорчевке, а бабушка Мельникова с голоду в 1932 году. Сноха Любовь Васильевна Мельникова от болезни. Дядя Володя Тырданов и его сын Петр погибли на фронте. Погиб на фронте и Мельников Ванюшка, которого по дороге в ссылку разули комсомольцы. Дядя Федя Мельников был инвалид гражданской войны, умер естественной смертью.

А комендант Бодров вскоре после освобождения от должности ослеп и прожил слепым в одиночестве восемь лет.
С уважением к вам — Тырданова Пелагея Константиновна.
Город Челябинск, декабрь, 1990 г.»


Вот тут фото Семена Федоровича и Феклы Леонтьевны Тырдановых, дедушка и бабушка отца http://dersay.livejournal.com/424271.html
Tags: Предки
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 16 comments